Актуальность темы обусловлена нарастающими противоречиями между предназначением доктрины деловой цели и ее реализацией в современной российской правоприменительной практике. Сопоставление отечественной практики с зарубежным опытом применения содержательно аналогичных доктрин показывает, что в большинстве юрисдикций отсутствие деловой цели сделки влечет исключительно налогово-правовые последствия (отказ в налоговой льготе, доначисление налога) и само по себе не рассматривается как достаточное свидетельство преступного умысла. Данное несовпадение подходов ставит вопрос о пределах допустимого использования доктрины деловой цели за границами налогового процесса и о соотношении фискального интереса государства с гарантиями прав налогоплательщика.

Доктрина деловой цели возникла в американском налоговом праве в связи с делом Gregory v. Helvering (1935), в котором Верховный суд США отказал в применении льготного режима реорганизации к сделке, единственной целью которой было получение налоговой выгоды. Следует отметить, что в первоначальном виде доктрина касалась узкой категории сделок – корпоративных реорганизаций, и служила основанием для отказа в конкретной налоговой льготе, а не для констатации правонарушения как такового.

В российском праве функциональным аналогом стала доктрина деловой цели, воспринятая судебно-арбитражной практикой как альтернатива концепции «недобросовестного налогоплательщика», сформированной Определением Конституционного Суда РФ от 25 июля 2001 г. № 138-О и подвергавшейся обоснованной критике за неопределенность содержания. Закрепление доктрины произошло в п. 1 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 12 октября 2006 г. № 53, согласно которому налоговая выгода признается необоснованной, если хозяйственные операции учтены не в соответствии с их действительным экономическим смыслом либо не обусловлены разумными экономическими или иными причинами (целями делового характера).