Стремительная цифровизация финансовых отношений создала ситуацию, в которой классические уголовно-процессуальные механизмы обеспечения гражданских исков и конфискации имущества оказались несостоятельными перед лицом трансграничных и высокоскоростных транзакций. В 2024 г. удельный вес преступлений, совершенных с использованием информационных технологий, достиг 40% от общего числа зарегистрированных, а в 2025 г. снизился до 38%, но остается по-прежнему на высоком уровне. При этом ущерб от киберпреступлений превысил 200 млрд руб. и составил 32,4% от совокупного материального ущерба по всем преступлениям. Раскрываемость таких преступлений остается крайне низкой — от 5 до 36% в зависимости от региона, что делает невозможным применение традиционного механизма наложения ареста на имущество в порядке ст. 115 УПК РФ, требующего установления конкретного лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности.

Указанные обстоятельства обусловили появление в уголовно-процессуальном законодательстве ст. 115.2 УПК РФ, закрепляющей меру принуждения, которая по своей правовой природе является гибридной: она сочетает в себе признаки административного блокирования операций (по аналогии со ст. 8 Федерального закона № 161-ФЗ «О национальной платежной системе») и собственно уголовно-процессуального ареста имущества. Однако такая гибридность порождает фундаментальную коллизию между необходимостью оперативного реагирования на криминальные финансовые потоки и соблюдением конституционных гарантий неприкосновенности собственности (ст. 35 Конституции РФ), что требует детального анализа каждой нормы ст. 115.2 УПК РФ на предмет ее внутренней согласованности с общей системой уголовного процесса.

Законодатель определил двух субъектов, уполномоченных на применение рассматриваемой меры: следователь (с согласия руководителя следственного органа) и дознаватель (с согласия прокурора). Обращает на себя внимание асимметрия процедурного контроля: для следователя согласование осуществляется ведомственным руководителем, для дознавателя — прокурором. Такое различие представляется неслучайным: дознаватели расследуют дела, по которым предварительное следствие необязательно (ч. 3 ст. 150 УПК РФ), и прокурорский надзор призван компенсировать меньший объем процессуальной самостоятельности. Однако возникает вопрос: почему аналогичный уровень контроля не распространяется на следственные органы, особенно учитывая, что именно они расследуют подавляющее большинство дел о дистанционных хищениях (99,7%)? Представляется, что указанная разница в объеме контрольных полномочий прокурора не является правовым пробелом или случайностью. Она представляет собой закономерное следствие системной модели уголовного судопроизводства, закрепленной в УПК РФ.