Автобиография: химический карандаш и карболитовая лампа

Вечер опускался на Горький. В здании краевого суда, что располагалось в самом центре города, на Большой Покровской, затихали шаги. Уходили посетители, сворачивали кипы бумаг секретари, гасли лампы в коридорах. И только в кабинете председателя — Александра Григорьевича Глузмана — горел ровный, неяркий свет карболитовой лампы, той самой «лампы следователя» с шарнирной конструкцией, позволявшей менять угол наклона абажура. Ее концентрированный луч выхватывал из полумрака лишь небольшой участок стола, создавая ту самую напряженную «кабинетную» атмосферу, в которой принимаются судьбоносные решения. Эмблема «Серп и молот» на лампе напоминала: 1938 год, электрификация страны идет полным ходом, и даже свет здесь служит делу социализма.

Ближе к окну стоял массивный письменный стол из дуба. Солидный, громоздкий, с толстыми ножками, широкими боковыми шкафами и встроенными ящиками для бумаг. На столе лежал чистый лист бумаги местного, балахнинского производства и химический карандаш с томской фабрики «Страна Советов». Наименование фабрики всецело подтверждалось востребованностью страны в карандашах.

 Глузман знал особенность карандаша: стоило смочить грифель водой — след становился фиолетовым и нестираемым. Краситель глубоко проникал в волокна, оставляя отметину, которую нельзя было свести или стереть. Этот карандаш пачкал руки, но для Глузмана он стал символом окончательности сделанного выбора.

И это был знак — знак полной, безоговорочной вовлеченности в работу, при котором пословица «Что написано пером, того не вырубишь топором» обретала буквальный, почти медицинский смысл. Зафиксированная таким образом мысль становилась жизнеутверждающим, нет, скорее жизнеобеспечивающим фактом или даже фактором, от которого не было никакого смысла отказываться.