Роже Кайуа отмечал, что трагедия ведет свое начало от неких тайных дионисийских братств. И поскольку одной из целей любого «тайного общества» является «достижение коллективного экстаза и смерти от пароксизма», то и «империя трагедии не может быть реальностью подавленного и угрюмого мира... Болтуны не могут удержать власть. Только существование в его целостности, включая смятение, накал страстей и взрывную волю», существование, которого и сама угроза смерти не может остановить, только оно и может заставить служить себе все, что согласно работать во имя других. И это происходит потому, что само такое существование не может быть порабощено ничем другим, «в конце концов империя будет принадлежать тем, кто будет так разбрасываться жизнью, что полюбит смерть».

Аффектация в поведении трагедийных героев вызвана прежде всего их необратимым стремлением к неотвратимому исходу — смерти. И именно эта трагическая обреченность, которая не воспринимается с унынием и страхом, и делает их героями: смерть для них — это только пограничная полоса, переход через которую непременно сделает их свободными и победителями. Она еще не конец, она только начало, поэтому герой встречает ее с радостью. Господство закона подталкивает героя к этому чаемому эпилогу, тем самым утрачивая свою ужасающую тягость и как бы подыгрывая ему. Ведь трагическая игра — это всегда игра со смертью, которая тоже игрок из команды хаоса и тьмы, и игрок заведомо непобедимый.

В греческой трагедии поэтика смерти трансформируется в некую поэтическую политику (не случайно древнейшие законы в соответствии с принципами поэтической метафизики излагались в стихах). Мистерии и дионисийский культ как раз и выстроили ту форму, в которую облекалось первоначально полисное политическое мышление. Курт Хюбнер, развивая эту идею, полагал, что именно слияние хтонического дионисийского культа и культа героев породило вначале дифирамбический, а затем и трагический хоры, из единства которых поднялась трагедия. Он отмечает также политическую реформистскую параллель этого процесса: тиран Писистрат сделал трагедию составной частью «городских дионисий» в Афинах, окончательно выведя ее из области мифа и мистерий. И здесь хтонические силы приобретали известный приоритет: с заострением внимания на герое (в сакральном смысле) мы наряду со ссылкой на хтоническую сторону культа Диониса одновременно возвращаем и настроение трагедии — эти ритмы плача по усопшим: «эти герои вызваны из могилы... священный трепет, который навевает трагедийное произведение искусства, это — трепет могилы».