Разнообразие подходов к правовому регулированию искусственного интеллекта в современном мире обусловлено не столько разным технологическим контекстом (т.е. дифференцированным уровнем развития и (или) особенностями построения отдельных технологий), сколько разными представлениями о допустимых пределах правового вмешательства в условия научно-технического развития, а также о приемлемом распределении рисков между государством, разработчиками и лицами, на которых воздействуют результаты функционирования алгоритмических систем. Теоретической основой для изучения этого распределения рисков и ценностных ориентиров регулятора служат работы по философии и социологии права, такие как исследования Л. Лессига о «коде как законе» и концепция «регуляторных треугольников». Для сравнительно-правового анализа предлагается рассуждать о модели правового регулирования как о совокупности нормативных предписаний (жестких и «мягких»); институциональных механизмов контроля, ответственности и надзора, процедур доказуемости соответствия требованиям как законодательства, так и иным актам (включая, но не ограничиваясь оценку соответствия, аудит, ведение документации), а также типичных способов правовой квалификации вреда, причиняемого системами искусственного интеллекта. Систематизация этих элементов модели подробно рассматривается в трудах по сравнительному правоведению в сфере регулирования технологий. Такая постановка вопроса согласуется с более общими наблюдениями технологически обусловленной деформации правового регулирования (technological disruption of law) и о том, что правовая система (а точнее — регулятор посредством воздействия на правовую систему) одновременно пытается переопределять содержание правового регулирования и при этом использовать технологические инструменты как регуляторные средства.

Любое правовое регулирование ИИ и смежных технологий первично неизбежно начинается с регулирования государственного управления в данной сфере, поскольку практическая реализация любых требований к ИИ влечет формулирование обязательных требований к участникам (разработчикам, операторам, пользователям в публичной сфере), организацию государственного контроля (надзора) за соблюдением таких требований, а также применение мер государственного принуждения за несоблюдение норм, правил и предписаний.

Между тем на момент проведения настоящего исследования отечественное административное законодательство применимо к общественным отношениям преимущественно посредством общеупотребимых институтов: Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» закрепляет принципы законности, обоснованности, правовой определенности, открытости и предсказуемости, включая публичное обсуждение проектов актов и неприменение неопубликованных требований. Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации» строит надзорную деятельность на управлении рисками причинения вреда. Специальное же регулирование, особенно в сфере административной ответственности — что достаточно логично при отсутствии специализированных регулятивных норм, — не разработано в отечественном правопорядке.