Внедрение чат-ботов на базе искусственного интеллекта в договорный оборот создало новый пласт правовых проблем, масштаб которых стремительно растет по мере распространения генеративных языковых моделей. Современные чат-боты, построенные на архитектуре больших языковых моделей, способны вести свободный диалог с пользователем, формулировать коммерческие предложения, описывать характеристики товаров и услуг, а в ряде случаев – самостоятельно принимать заказы и подтверждать условия сделки. Вопрос о том, кто – разработчик, оператор или пользователь – несет ответственность за ошибки чат-бота при заключении и исполнении договора, остается открытым как в российской, так и в зарубежной доктрине. Российское гражданское право, допуская заключение договоров в электронной форме (ст. 160, 434, 438 ГК РФ), не содержит специальных норм об автоматизированном волеизъявлении. Между тем мировая практика – от канадского дела Moffatt v. Air Canada (2024) до прецедента Garcia v. Character Technologies – демонстрирует, что суды последовательно возлагают ответственность на компании-операторов, отказывая чат-боту в статусе самостоятельного правового субъекта. Целью настоящего исследования является анализ проблем ответственности за неисполнение и ненадлежащее исполнение договоров, заключенных с помощью ИИ-чат-ботов, и предложения по совершенствованию российского законодательства.

Заключение договора с помощью чат-бота представляет собой разновидность электронной сделки, однако обладает рядом существенных особенностей, отличающих его от традиционных форм электронной коммерции. Федеральный закон от 18 марта 2019 г. № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» модернизировал ст. 160 ГК РФ, установив, что письменная форма сделки считается соблюденной при обмене электронными документами. Вместе с тем классическая модель оферты и акцепта, закрепленная в ст. 435–438 ГК РФ, осложняется фундаментальной проблемой волеизъявления: чат-бот не обладает сознанием и правосубъектностью, а его «волеизъявление» является юридической фикцией, производной от программного кода и обучающих данных. А.И. Савельев квалифицирует электронных агентов как инструменты, а не субъекты права, подчеркивая, что ответственность за действия инструмента лежит на его владельце. Данная позиция разделяется большинством российских цивилистов и согласуется с общим принципом, согласно которому вещь не может быть носителем обязанности.

Непредсказуемость поведения генеративных чат-ботов создает дополнительную, качественно новую проблему, не свойственную детерминированным автоматизированным системам. Феномен так называемых «галлюцинаций» ИИ – порождения правдоподобного, но не соответствующего действительности контента – ставит под сомнение возможность безусловного отнесения действий чат-бота к волеизъявлению оператора. В.А. Лаптев предложил пять признаков ИИ, из которых автономность принятия решений делает проблему волеизъявления качественно отличной от проблемы обычных электронных сделок. Оферта может формулироваться чат-ботом динамически, в процессе диалога, что сближает такие договоры с устными переговорами, но с принципиальным отличием: «переговорщик» – программа, не способная нести ответственность за свои слова. Если классический интернет-магазин предлагает заранее утвержденные условия, то генеративный чат-бот способен импровизировать, предлагая скидки или описывая характеристики товара, которые не соответствуют действительности. Разрыв между традиционной моделью электронной оферты и реальным поведением генеративного ИИ оказывается значительно глубже, чем это могло представляться законодателю.