Наделяя лиц, в отношении которых фактически производится обыск в жилище, определенным перечнем прав, уголовно-процессуальное законодательство оставляет без внимания собственников этого жилища, не имеющих отношения к факту уголовного преследования, но столкнувшихся с существенным вторжением в их право собственности.

Интересно проследить, как указанный законодательный пробел повышает уровень защищенности прав фактических владельцев жилища и практически не оставляет возможности для защиты прав собственников.

В ст. 182 УПК РФ не используется понятие «собственник». Применительно к производству обыска законодатель оперирует следующими понятиями: «владелец», «лицо, в помещении которого производится обыск». На первый взгляд может показаться, что это синонимичные понятия, а их разграничение является предметом цивилистического исследования. Однако терминологическая дифференциация, возможно, не понимаемая даже законодателем, имеет большое значение с точки зрения обеспечения неприкосновенности частной собственности и защиты имущества от необоснованного посягательства в ходе уголовного судопроизводства.

Необходимо понимать, что тремя вышеуказанными терминами в реальности могут обозначаться три разные категории лиц. Предположим, наличествует лицо, зарегистрированное как собственник в ЕГРН; лицо, арендующее жилище; лицо, фактически проживающее, но не имеющее какого-либо титула на данное жилище. По сути все эти лица являются законными владельцами, однако собственник и арендатор являются юридическими владельцами, а лицо, проживающее без какого-либо законного основания, фактическим владельцем.

Проанализировав положения действующего уголовно-процессуального законодательства, можно заметить парадокс — отсутствие какого-либо упоминания о собственнике, необходимости его уведомления или присутствия при производстве обыска. Соответственно, и нижестоящие суды не находят оснований для признания обыска незаконным в случае необеспечения следователем присутствия собственника при производстве обыска.

Возникает справедливый вопрос: как получилось так, что законодатель регламентирует уголовно-процессуальные гарантии при производстве обыска для фактических владельцев, но оставляет без внимания собственника? Такой подход легитимизирует вмешательство государства в право частной собственности лица, не имеющего отношения к уголовному преследованию, что является несоразмерным ограничением, напрямую противоречащим ст. 35 Конституции РФ.

Представляется, что термина «собственник» законодатель избежал ненамеренно, так как старался регламентировать гарантии, во многом идентичные тем, что были предусмотрены УПК РСФСР 1960 г., в котором не было упоминаний о собственнике. Так, в ст. 170 УПК РСФСР 1960 г. содержался термин «владелец помещения» применительно к лицу, которое отказывается добровольно открывать помещения и хранилища. О собственнике не говорится и в разработанной позднее теоретической модели УПК РСФСР. Представляется, что в советское время иначе быть не могло, потому что частная собственность как одна из форм собственности не признавалась и не защищалась. К сожалению, тенденция подобного некорректного «заимствования» наблюдается в ряде иных постсоветских правопорядков, которые также не содержат упоминания о «собственниках».

Если же обратиться к дореволюционному законодательству, то можно заметить, что в тот период у собственника жилища были определенные гарантии при производстве обыска. Так, в соответствии со ст. 358 Устава уголовного судопроизводства при производстве обыска необходимо было обеспечить присутствие «хозяина или лица, его заменяющего». Кроме того, существовала обязанность следователя разъяснить таким лицам существо уголовного дела и необходимость производства обыска.