На пороге Нового времени средневековая концепция «суверенитета» с ее трансцендентными и воображаемыми признаками уступает место юридически артикулированной категории, понятию, совмещающему в себе власть, авторитет и политическое насилие. Уже начиная с эпохи Ренессанса, политическая реальность в теории и практике осознается прежде всего как сила, вполне способная к реальному действию. Гипотетические представления о возможном и должном самоограничении власти, мотивированные духовными и религиозными побуждениями, исчезают: становится очевидным, что силу может ограничить только другая сила.

Пресловутое «кулачное право» феодальных владык принимает новые легальные формы. Суверенитет, теперь требующий определенного и четкого соблюдения внутреннего порядка и внешних границ, стремится к полному контролю над своей территорией. Насилие становится легитимным, сохраняя при этом прежнюю отсылку к высшему авторитету, но добавив к нему необходимость соблюдать государственный интерес. В действительности «Сила — власть» оказывается способной доходить в своих проявлениях даже до голой жестокости, постепенно, но явно склоняясь в сторону своей абсолютизации, и чтобы остановить такую тенденцию к злоупотреблению властью, суверену приходилось вынужденно поддерживать «такое расположение вещей в государстве, когда власть бывает остановлена властью» (Шарль Монтескье).

В процессе учреждения политической власти всегда отмечается конфликт и напряжение между формой и силой. Форме присущ рациональный элемент, выражающийся в организации «правового государства» и правовом формализме. Сила же проявляется в «родственной связи между легальной государственной силой, выраженной в законе, и реальным насилием, которое произвольно применяют «собиратели земель и основатели империй». Здесь она сохраняется в форме произвола «голого насилия», как сила иррациональная. Наследие такого первоначального доправового насилия проявляется в последующем политическом разделении общества на правителей и управляемых и в проявлении «непреодолимой роли авторитета в сфере законности, унаследованной от предшествующих властей».

Насилие неотъемлемо от суверенитета. Но это уже не прежнее волюнтарное «кулачное право» феодализма, власть теперь соответствует и соразмерна всему социальному телу. Субъекты и власть порождают целую сеть отношений, их переплетение и связи порождают то, что Мишель Фуко называл «общими фактами господства». Вместе с подчинением происходит субъективация, власть сама порождает нового субъекта.

Для древних римлян главная функция авторитета (auctoritas) заключалась в легитимации власти. Насилие, как грубая сила, должно было перестать быть простым принуждением. Ее должны были с готовностью принимать подвластные, и здесь важную роль играла традиция, метафизическая проблема начала, обращения к истокам. Новые политические решения должны были приниматься так, чтобы гармонировать со всей совокупностью решений прошлых лет. Только тогда могла сформироваться власть, способная и достойная командовать и повелевать. В римском понимании власть легитимизировалась лишь тогда, когда могло быть отчетливо удостоверено, что она адекватно вписывается в традицию, начатую еще при возникновении Рима.