Конец 1980-х — начало 1990-х годов представляют собой один из наиболее переломных этапов новейшей отечественной истории, характеризующийся системным кризисом, затронувшим практически все ключевые сферы жизнедеятельности государства: социальную структуру общества, экономический механизм, политико-управленческие институты и, разумеется, функционирование уголовно-исполнительной системы. Комплекс глубинных противоречий, накапливавшихся в поздний советский период и проявившихся в максимально острой форме на рубеже десятилетий, обусловил возникновение ситуации, которая в научной литературе квалифицируется как предельный уровень системной дезинтеграции. Именно совокупность данных факторов поставила государство перед необходимостью следовать одному из двух стратегических вариантов дальнейшего развития: сохранению союзного образования, пусть в модифицированной институциональной конструкции, либо его распаду как единого субъектного образования международного права. Реализовавшиеся в конце 1991 г. политико-правовые процессы фактически закрепили выбор второго варианта, результатом чего стало прекращение существования СССР 26 декабря 1991 г., что было юридически подтверждено Декларацией Совета Республик ВС СССР от 26 декабря 1991 г. № 142-Н. 

Следует подчеркнуть, что в рамках настоящего исследования не ставится задача ретроспективного анализа причин и факторов, обусловивших дезинтеграцию Союзного государства, равно как и не предполагается оценка соответствующих политических решений. Основным предметом рассмотрения является последовательное восстановление хронологии институциональных преобразований уголовно-исполнительной системы в условиях радикального изменения социально-экономической реальности, трансформации государственного строя, смены политического режима и переформатирования правовой системы. Такой подход позволяет выявить внутреннюю логику эволюции одного из ключевых институтов государственной власти в период масштабного общественного перелома и сформировать целостное представление о закономерностях его адаптации к новым государственно-правовым условиям.

Стремительная трансформация социально-экономической структуры государства, сопровождавшаяся глубокими дисфункциями экономических механизмов, резким падением уровня жизни населения и очевидным разрушением институтов публичной власти, привела к формированию криминогенной среды, уровень напряженности в которой начал возрастать экспоненциально. Эти процессы, будучи взаимосвязанными, обусловили то, что исследователи квалифицируют как взрывной рост преступности, проявившийся в ранее не наблюдавшихся масштабах. Одновременно происходила деградация духовно-нравственных ориентиров общества: период, наступивший после 1991 г., в трудах Я.П. Горбуновой, Н.Д. Литвинова, М.В. Сальникова и В.В. Овчинникова справедливо обозначен как этап своеобразного «раскультуривания» значительных социальных групп, когда традиционные моральные заповеди — прежде всего запреты на убийство и обман — фактически перестали выполнять свою регулятивную функцию, что сопровождалось ростом преступлений, совершенных с особой жестокостью.

В подобных условиях объектом серьезных испытаний стала и уголовно-исполнительная система, оказавшаяся в эпицентре негативных процессов. Ухудшение криминогенной обстановки закономерно привело к увеличению численности лиц, осужденных к мерам наказания, связанным с изоляцией от общества. При этом объективная потребность в расширении пенитенциарной инфраструктуры вступила в противоречие с имевшимися ресурсами: в 1986–1990 годах были упразднены около двухсот исправительно-трудовых колоний, что сформировало выраженный дефицит мест в учреждениях уголовно-исполнительной системы.

Материально-техническая база значительной части исправительных учреждений и следственных изоляторов находилась в неудовлетворительном, а порой и критическом состоянии. Более 60% следственных изоляторов РСФСР размещались в зданиях XVII–XVIII веков, многие из которых по своим конструктивным характеристикам были фактически непригодны для эксплуатации. Хроническая переполненность камер усугубляла ситуацию: их фактическая заполняемость в три-четыре раза превышала установленные лимиты, в результате чего на одного содержащегося нередко приходилось лишь от одного до половины квадратного метра площади.