Нормативная дефиниция понятия «информационная безопасность детей» дается в п. 4 ст. 2 Федерального закона от 29 декабря 2010 г. № 436 «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» (далее – Федеральный закон № 436) и звучит как состояние защищенности детей, при котором отсутствует риск, связанный с причинением информацией вреда их здоровью и (или) физическому, психическому, духовному, нравственному развитию. Отсюда следует, что, во-первых, это состояние; во-вторых, состояние защищенности от рисков; в-третьих, рисков, имеющих источником информационный контент; в-четвертых, вред от потребления контента есть вред здоровью и развитию детей. Другими словами, это такое состояние, при котором отсутствует угроза благополучию ребенка со стороны потребляемой им информации. Выделенные качественные признаки данного понятия указывают на необходимость активных действий по созданию состояния защищенности, т.е. по защите детей. При этом дефиницией не выделяются защищающие субъекты, очевидно понимаемые универсально как все уполномоченные на это субъекты, включая государство в лице соответствующих систем, воспитывающих лиц – родителей, а также всех участников оборота информации как ответственных за оборачиваемый контент. Вопрос о главном субъекте, определяющем «правила игры», выступает краеугольным камнем в решении конкретных задач защиты детей от упомянутых рисков.

Информационная безопасность есть лишь частный случай социальной безопасности, той научной категории, которая исследователями рассматривается с различных позиций. С точки зрения социологической теории риска безопасность реализуется через «действие социальных институтов, имеющих функции социальных механизмов по оптимизации рисков». Сам риск в широком смысле трактуется через категории вероятности угроз, рефлексии опасности (Э. Гидденс), осознания «общего страха», к которому приводят общие ценности (М. Дуглас), поведения выбирающего субъекта и прогноза возможных потерь в результате выбора (В.И. Зубков), признания «порога бедствия», обозначающего предел, до которого риск может осознаваться как риск (Н. Луман). Интересно, что видимость порога бедствия Н. Луман связывал с положением рефлексирующего субъекта, его вовлеченностью в последствия риска, угол зрения которого зависит от заинтересованности в сохранении ценности (охраняемого блага). В отношении защиты детей от деструктивного контента это можно интерпретировать как значимость мотива и социально-правового статуса (указывающего на вовлеченность) защищающего субъекта при оценке эффективности принимаемых им мер защиты.

Вопрос об определении главного субъекта, ответственного за потребление детьми деструктивного контента, трансформируется в вопрос о степени значимости последствий и о круге лиц, претерпевающих эти последствия, т.е. является ли риск индивидуальным или социальным (публичным или частным). Социальным риском назван такой риск, последствия которого претерпевает все общество или его значительная часть. Стоит ли доказывать связь потребления детьми деструктивного контента с трагическими событиями последних десятилетий и значение последствий для всего общества? Для реальности риска как такового, соответственно, необходимы ценности (консенсус ценностей, если риск публичный), страх потерять эти ценности («общий страх») и способность рефлексии этих страхов. Итак, государство и родители в равной степени заинтересованы в минимизации риска. Не вызывает сомнений, что агентами по обеспечению благополучия ребенка выступают в общем виде государство и родители, что в целом сформулировано в виде принципов в Концепции информационной безопасности детей 2023 года. Остается ответить на вопросы: в такой же равной степени они уполномочены на защиту детей и в такой же ли равной степени они в силах защитить детей? В равной ли степени они должны и могут защитить детей? Если первый вопрос связан с законодательно установленными полномочиями родителей и государственных структур и их ответственностью, то второй – с организационной, технологической и экономической возможностью предотвращения потребления детьми деструктивного контента.

Преимущественное право родителей на воспитание своих детей перед всеми другими лицами означает приоритет родительского контроля за поведением ребенка, в том числе за информационное поведение. Это же образует родительскую правообязанность по отношению к ребенку, взаимообусловленность права и обязанности по его воспитанию, во множестве раз упомянутую в законе (ч. 2. ст. 38 Конституции РФ, ст. 63–65 СК РФ, ст. 5.35 КоАП РФ и др.). Востребованность разработки механизма применения мер государственного принуждения к родителям за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязанностей по защите интересов детей при потреблении ими информационной продукции, в том числе допуск к потреблению информационной продукции, не соответствующей их возрасту, отмечалась нами уже давно. Но до сегодняшнего дня правоприменительная практика так и не сложилась. Декларация родительского приоритета по обеспечению интересов детей как предмету основной заботы родителей (ч. 1 ст. 65 СК РФ) подкрепляется и принципом недопустимости произвольного вмешательства (ч. 1 ст. 1 СК РФ). Основания и пределы вмешательства остаются за рамками законодательного формулирования и переносятся в область правоприменения.