Дискуссия о наличии правопогасительного эффекта судебного решения берет свое начало в работах немецких процессуалистов конца XIX – начала XX в.

Одни из наиболее ранних позиций по этому вопросу были высказаны в работе О. Бюлова «Klage und Urteil: Eine Grundfrage des Verhältnisses zwischen Privatrecht und Prozess» («Иск и судебное решение: сущность взаимоотношения между частным правом и процессом») 1903 г. и в работе М. Пагенштехера «Zur Lehre von der materiellen rechtskraft» («К учению о материальной законной силе») 1904 г. О. Бюлов исходил из того, что фактический состав правоотношения, существующий вне процесса, может отличаться от того, который установился в процессе на основании утверждений сторон; поэтому решение суда может отразить иной (нежели внепроцессуальный) фактический состав. Еще более радикальную позицию занимал М. Пагенштехер, который указывал, что решение не иногда, а всегда имеет конститутивный эффект, поскольку процессуальное поведение имеет материально-правовое значение, а стороны в процессе могут своими действиями – в первую очередь, по доказыванию или уклонению от доказывания тех или иных фактов – создавать, прекращать и изменять искомые правоотношения.

В заочную полемику с указанными исследователями вступали отечественные процессуалисты. В частности, опасность описанного подхода усматривалась ими в возможности создания в процессе иного фактического состава в результате злоупотребления сторон правами. Так, Н.Н. Розин в своей статье «Ложь в процессе» отмечал, что «отсутствие обязанности сторон говорить правду… может невыгодно отразиться на интересах слабой или менее защищенной стороны». В литературе в связи с этим встречается вывод, что решение может приобретать правопорождающее значение в случае «собственной вины или небрежности сторон».

Позицию М. Пагенштехера подвергал критике и М.А. Гурвич: он указывал, что подход, согласно которому решение всегда порождает новое правоотношение, заменяющее ранее существующее, имеет целью обоснование причин расхождения «допроцессуального» и установленного решением суда фактического состава, а потому воспринимался многими современниками как легализация права на судебную ошибку. Кроме того, он указывал, что признание в качестве цели защиты внепроцессуального права и утверждение при этом, что суд не может установить действительное его содержание, а потому судебным решением может быть создано новое правоотношение, являют собой очевидное противоречие.

Такой подход стал основополагающим для отечественной доктрины, а возможность изменения материального правоотношения в результате процессуальных действий или бездействия отрицалась большинством исследователей.