Со времен Республики война служила важным средством решения не только внешне-, но и внутриполитических проблем римского государства: проявивший себя на войне политик добивался общественного признания, легитимировавшего его притязания на высокие должности и исключительную роль в публичной жизни civitas. Римская культура была отчетливо милитаристской, военные достижения ценились римлянами выше всех прочих. В науке даже высказывалась мысль, что основным стимулом агрессивной внешней политики Рима было стремление полководцев к славе и материальным выгодам. Все эти установки были унаследованы Империей, но поскольку пространство принятия важнейших политических решений ограничилось императорским двором, то доступ к престижу завоевателя с тех пор был открыт только императору и членам его familia, наглядным проявлением чего стала монополизация правящей династией права на триумф. Другими словами, император был вынужден вести успешные войны (или создавать видимость такой деятельности), даже если того не требовали геополитические соображения. Образ удачливого военачальника был важным источником легитимности его власти, и без его поддержания положение правителя оставалось непрочным.

Необходимость в амплуа завоевателя также (и, вероятно, в первую очередь) диктовалась самим историческим контекстом возникновения института императора. Император, как и регулярная армия, которую он возглавлял, – это плод «римской революции», вылившейся в череду гражданских войн, от которых он и должен был спасти государство, перенеся агрессию вовне, на другие народы. Это стало бы гарантией того, что римляне больше не будут проливать кровь сограждан.

Вместе с тем ведение активной завоевательной политики, сопоставимой с таковой при Республике, более не представлялось возможным. Рим постепенно переходил к обороне, что было завещано, если верить Тациту, уже Августом. Но каким образом объективная невозможность обширных завоеваний (при существовании общественного запроса на них) влияла на стратегии репрезентации и восприятия римского императора? Попробуем ответить на этот вопрос, сосредоточившись на эволюции понимания императорской власти в художественной литературе эпохи Августа и Юлиев–Клавдиев. Ценность этих источников, не так часто привлекаемых историками, обусловлена их наиболее тесной и непосредственной связью с политическим воображением римского гражданского коллектива.

При Октавиане Августе, первом императоре, Рим воевал по всем направлениям, поэтому поддерживать образ успешного правителя-военачальника не составляло труда. И даже когда завоевание мыслилось невозможным, в таком случае в качестве акта подчинения могло преподноситься дипломатическое соглашение. Так было с Парфией, державой, покорение которой не позволял военно-стратегический паритет. В литературе этого времени мы не найдем никаких сомнений во внешнеполитическом могуществе Августа, означавшем для большинства римлян долгожданный покой (otium) и безопасность (securitas). В этом отношении показательно, что в художественных мирах Вергилия единоличный правитель хотя и наделен гражданской властью, но, когда речь заходит об Августе и его предках, почти во всех случаях на первый план выдвигаются его взаимоотношения с другими народами. Уже в изданных в 29 г. до н.э. «Георгиках» поэт описывает Октавиана как завоевателя «дальней Азии» (extrema Asia), защищающего Рим от индов (Verg. Georg. II. 170–172), а также как «великого Цезаря» (Caesar magnus), который «потрясает Евфрат войной, словно молниями» (fulminat Euphraten bello), и распространяет там «законы/права» (iura), обеспечивая этим свое будущее восхождение на Олимп (IV. 560–562). Октавиан – это проводник исходящих от природы и Юпитера (I. 60–65, 121–159) разумных законов, он упорядочивает ими внешнеполитическое пространство, позволяя Риму оставаться в безопасности.