1. Введение

Представление о «нордической исключительности» (англ. Nordic exceptionalism), состоящей в особом подходе стран Скандинавии к тем или иным общественным отношениям, в том числе в сфере прав человека, часто заведомо считающимся одним из наиболее «прогрессивных», «социально ориентированных», «моральных» и т.п., прочно укоренилось внутри данного региона и за его пределами. Идея «исключительности» имманентно включает в себя политический элемент, разделяя индивидов на группы «мы» и «другие», и подвержена некоторой мифологизации для своего постоянного укрепления. В качестве одного из аспектов указанной «исключительности» в современной науке исследуется и так называемый нордический парадокс прав человека (англ. Nordic human rights paradox), который состоит из предполагаемого противоречия между тем, как, с одной стороны, скандинавские страны пытаются «экстернализировать внутренние нормы солидарности, равенства и (социальной) демократии» и как, с другой стороны, они объясняют «скептицизм на национальном уровне по отношению к конституционализму, судебному контролю и индивидуальным правам», ссылаясь на внутреннюю правовую культуру, демократическую традицию и специфический конституционный уклад.

«Открытый характер» прав человека, предполагающий, что «в конституционных и международно-правовых актах права человека всегда закрепляются в общих, абстрактных формулировках», оставляет место судебному усмотрению и локализации в понимании их сущности. Например, в Швеции «нордическая исключительность» проявилась среди прочего в скептическом отношении к Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. (и в целом к институту защиты прав человека) до 1980-х годов и снятии только в XXI в. отдельных исторически обусловленных ограничений на судебный контроль за законодательной и исполнительной властями, в том числе в сфере защиты прав человека, которые принято связывать с движением скандинавского правового реализма. В центре подобной исключительности лежит широко распространенное, однако ошибочное, представление об отсутствии у Швеции колониального или расистского прошлого.

2. Колониализм и сегрегация

Швеция после Второй мировой войны зарекомендовала себя «выдающейся защитницей универсальных прав человека, активно поддерживала борьбу против колониализма и апартеида, самоопределение и развитие стран третьего мира, была несомненным критиком расизма и империализма, находилась среди самых щедрых развитых стран по отношению к беженцам». Однако с первой половины XVII в. до Берлинской конференции 1884–1885 гг. (по обсуждению раздела Африки между европейскими странами) Швеция активно участвовала в «колониальной схватке». Как и у других европейских стран, у Швеции были зафрахтованные суда в Африканской, Вест-Индской и Ост-Индской компаниях. В 1650 г. процветающая Шведская Африканская компания (существовавшая в 1649–1663 гг.) основала небольшую торговую колонию в Кабо-Корсо (Шведский Золотой Берег) на территории современной Ганы, где в 1652 г. порабощенными африканцами был построен форт Карлсборг (позже переименованный англичанами в замок Кейп-Кост). Помимо золота, слоновой кости, сахара и других товаров, компания торговала рабами-африканцами.

Также Швеция веками потребляла произведенные рабами импортированные колониальные товары, например, плантационный сахар, для которого во второй половине XVII в. в Стокгольме и Гетеборге были построены перерабатывающие заводы. Другими импортируемыми товарами на протяжении XVIII–XIX вв. были кофе и продукция из хлопка. Более того, в XVIII в. Швеция была и важным колониальным экспортером: шведская сельдь поставлялась на плантации в Северную и Южную Америки, и железо — основной продукт экспорта — играло главную роль в колониальных плантационных хозяйствах для производства ружей, кандалов, цепей, мотыг и мачете. Даже в 1922 г., согласно отчету шведского Министерства сельского хозяйства, «колониальные товары, такие как кофе, специи и хлопчатобумажные материалы, были одними из наиболее распространенных оптовых товаров в стране».