Когда-то, на заре нынешнего века у нас со студентами зашел разговор о правовом общении. Поводом стала попытка найти оптимальный перевод на английский названия коммуникативной концепции права. Казалось бы, здесь нет никакой проблемы, поскольку слово «коммуникация» пришло к нам именно из этого языка. Однако оно обозначает преимущественно обмен информацией, тогда как коммуникативная теория подразумевает еще и общение между субъектами. В русском языке в понятие «общение» включаются взаимные сношения, взаимодействие, восприятие друг друга как носителей общих ценностей. Получилось, что название теории неточное и при переводе одним словом ее смысл искажается, поскольку один из базовых ее тезисов подразумевает необходимость взаимного признания субъектами коммуникации как условия того, чтобы между ними началось правовое взаимодействие. Дальше пошел уже более общий разговор о том, насколько вообще в жизни людей важны представления о праве; какова роль этих представлений в регулировании отношений между людьми; как понимание права отражается в профессиональной деятельности. К чести студентов следует сказать, что в ходе этого разговора и неизбежных споров они активно использовали аргументы из области истории и философии права, государства и правовых учений…

Этот случай я вспомнила в связи с тем, что новый ФГОС по УГСН «Юриспруденция» (базовое высшее образование — специалитет) предполагает исключить из числа обязательных для всех направлений юридической подготовки дисциплин историю государства и права зарубежных стран. Учитывая, что история правовых учений и философия права были исключены из числа обязательных еще раньше и теперь весьма фрагментарно присутствуют только в магистратуре, возникает вопрос: за счет чего формируется эрудиция нынешних юристов, без которой весьма проблематично и формирование профессионального мышления. Трудно постичь логику авторов: в универсальной части нового стандарта указано, что специалист должен уметь «анализировать мировоззренческие, социальные и личностно-значимые проблемы в целях формирования ценностных, этических основ профессиональной юридической деятельности» (БК-4) и даже «формировать устойчивые внутренние мотивы профессиональной юридической деятельности на основе анализа исторического развития Российского общества и государства» (БК-6). Но для этого как раз и требуются юридические мировоззренческие дисциплины.

Налицо противоречие на уровне целеполагания, которое пока только усугубляется, поскольку «и в науке, и в преподавании утверждается прагматистский подход, которому в большей степени удовлетворяют конкретные науки, в частности те, что работают на бизнес, на удовлетворение интересов властвующей экономической и политической элиты». Список практико-ориентированных юридических наук новый стандарт тоже сокращает, предлагая убрать «лишнее» в вузовский компонент. Какое-то время назад я уже высказывала опасения по поводу судеб российского юридического образования, связывая перспективы его с возвратом к системе подготовки дьяков Московского царства. К сожалению, эта оценка была слишком комплиментарной. Дьяки-то были народом грамотным, о чем свидетельствует хотя бы текст Судебника 1497 г., согласно которому решения суда подписывал именно дьяк, тогда как не обязательно умеющий писать боярин только ставил свою печать. Московский дьяк Иван Тимофеев стал автором одного из самых квалифицированных обзоров деятельности русской власти в Смутное время («Временник»). Эта хроника свидетельствует не только о владении грамотой и начитанности, но и о развитом критическом мышлении человека, много лет вовлеченного в управление государством и пытающегося понять причины смуты, оккупаций и разорений.

Известно, что до XVIII в. специальная подготовка юридических кадров в России не проводилась, хотя значение таковой уже осознавалось. Знаменитая угроза Петра I в адрес тех, «кто прожекты будет абы как ляпать, ...чина лишать и кнутом драть», цитируется в литературе по юридической технике до сих пор. Но до начала XIX в. систематическое юридическое образование находилось в начальной фазе становления, хотя мощный старт был сделан усилиями Елизаветы Петровны, учредившей в 1755 г. Московский университет.